Блог

Завещание Софи

Новая книга

12 августа 2016

Отрывок из книги “Завещание Софи. От Ганновера до Сибири. Трагическая история Софи Лисицкой-Кюпперс”. Биографию жены советского художника и архитектора Эль-Лисицкого представят 16 сентября на НК директор издательства “Свиньин и Сыновья” Владимир Свиньин, Сергей Самойленко и Вячеслав Мизин.

Поздним вечером 7 октября 1944 года в доме Лисицких снова послышался громкий стук в дверь.
— Спи спокойно, мой мальчик, я скоро вернусь, — сказала Софи перепуганному Йену, прежде чем сесть в автомобиль с двумя сотрудниками НКВД, которые повезли ее в отделение. Поздней ночью она вернулась, тронула спящего Йена за плечо и, стараясь придать голосу бодрость, сказала:
— Мы отправимся в большое путешествие, в Сибирь.
Но справиться с собой у нее не получалось — слова, словно каменные, падали с языка. Щурясь и зевая, Йен переспросил:
— В Сибирь? А где это?
Затем он перевернулся на другой бок и снова заснул.
На следующее утро Йена испугала лихорадочная активность матери — уже многие часы, с самого раннего утра, она сидела на кухне, перебирала бумаги и бóльшую часть кидала в огонь.

Софи Лисицкая-Кюпперс, Новосибирск, конец сороковых годов (фото Йена Лисицкого)
Софи Лисицкая-Кюпперс, Новосибирск, конец сороковых годов (фото Йена Лисицкого)

В доме не должно было оставаться ничего подозрительного. При этом Софи качала головой и, мрачно улыбаясь, приговаривала:
— Вечное поселение… Что вообще может быть вечным? Нет ничего вечного, вообще ничего.
Московский адрес в ее паспорте был перечеркнут, и рядом приписано от руки: «Московская прописка недействительна. Проживание только в Новосибирской области». Ниже красовался жирный четырехугольный штамп с буквами «СП», что означало — «спецпереселенец».

Софи предупредили, что она не имеет права отдаляться от Новосибирска более, чем на семь километров, что органы МГБ (Министерства государственной безопасности СССР) будут вести за ней наблюдение и что дважды в месяц она обязана являться в комендатуру. Работу и место проживания ей придется искать самой. Только эту «свободу» ей и оставили.

Софи еще повезло, что, благодаря Елене Стасовой, ей позволили больше, чем другим: дали трое суток на сборы, разрешили взять столько вещей, сколько она сможет унести. Кроме того, Софи получила возможность взять с собой деньги, которые должны были помочь ей обосноваться на новом месте. Но почти все свои сбережения она потратила на лечение Лисицкого, а ежемесячные перечисления со счета в ганноверском Коммерцбанке прекратились еще в 1936 году. Первое время она могла менять валюту на специальные чеки и покупать товары в специализированных магазинах для иностранцев. В 36-м оборвалась и эта последняя ниточка, связывавшая ее с родиной и облегчавшая жизнь в Москве.

Сгоревший «каркасный» дом в Новосибирске; справа внизу — окно квартиры, где в конце сороковых годов жили Софи и Йен Лисицкие (фото Йена Лисицкого)
Сгоревший «каркасный» дом в Новосибирске; справа внизу — окно квартиры, где в конце сороковых годов жили Софи и Йен Лисицкие (фото Йена Лисицкого)

Софи не имела представления о том, что ее ждет. Да и не было времени об этом подумать — на сборы ей дали только три дня. Всю свою любовь и заботу она теперь обратила на младшего сына. Сама она отправлялась в неизвестность, но как же ей было его защитить? Конечно, Софи могла оставить Йена на попечение родственникам Лисицкого, но этого не хотели ни он, ни она.

Однажды, когда Софи была уже пожилой женщиной, она сказала своему сыну: «И зачем только я так поступила с тобой? Зачем не оставила тебя? Без меня твоя жизнь была бы иной».

Софи собрала с собой всю теплую одежду, какая у них была. В том числе свою великолепную длинную каракулевую шубу — когда-то Софи не хотела принимать ее от Лисицкого в подарок, но он настаивал; шубу сшили в ателье, после того, как муж выполнил очередной большой правительственный заказ.

На печке Софи высушила хлеб, чтобы дольше не плесневел. Упаковала свою йенскую посуду, серебряные столовые приборы из Ганновера, несколько чашек, тарелок и кастрюль.

В эти последние три дня в доме Лисицких побывало много людей, но не все приходили с добрыми намерениями.

Софи Лисицкая-Кюпперс ведет кружок рукоделия в доме культуры, Новосибирск, сороковые годы (фото Йена Лисицкого)
Софи Лисицкая-Кюпперс ведет кружок рукоделия в доме культуры, Новосибирск, сороковые годы (фото Йена Лисицкого)

В общей суматохе пропала одна из двух акварелей Пауля Клее. Как только Софи это заметила, она в волнении стала бегать по комнате и кричать: «Где моя комета? Кто-нибудь видел моего Клее?» Но небольшая картина исчезла бесследно. Позднее Софи подозревала в краже Валентину Мильман, которую в то время считала подругой. Но подтверждения этому так и не получила.

Вскоре после смерти Софи «Парижская комета» вновь объявилась в Москве. Некий человек, имя которого неизвестно, продал ее Музею изобразительных искусств имени Пушкина, где она висит по сей день.

Свои африканские статуэтки, в том числе фигурку женщины с большими грудями, а также некоторые старинные ценные книги, в числе которых было первое собрание сочинений Достоевского, Софи передала на хранение Эйзенштейнам. Архив Лисицкого, точнее то, что из него сохранилось, после того, как Софи сожгла ряд документов, оставили в доме. О нем обещал позаботиться Рувим Лисицкий. Когда в середине 1930-х начались массовые репрессии, Рувим Лисицкий по собственному желанию уволился из кремлевской аптеки, потому что там становилось слишком опасно. Теперь он преподавал в Первом Московском медицинском институте, и его не трогали.

Софи собиралась взять свою любимую картину Пауля Клее «Кубическая композиция», глядя на которую она чувствовала себя маленькой девочкой, инкрустированную шкатулку Курта Швиттерса, куда она положила нитки и иголки, чтобы она походила на обыкновенную шкатулку для шитья, и, конечно, работы Лисицкого. Софи надеялась, что конвоиры все это пропустят, тем более что они понятия не имеют о ценности этих вещей, да и куда они их денут? Один раз Йен услышал, как мать сказала как бы про себя: «Ну и заварил ты мне кашу!» И, словно отвечая на свои же слова, произнесла, качая головой: «Ну и поделом мне, я немка и плачу за грехи моей родины».

Йен с нетерпением ждал отправления. Ведь ему было только тринадцать. А тут вдруг Сибирь! Софи, ездившая вместе с Лисицким на Кавказ и на Волгу, тоже ни разу бывала за Уралом. На карте показывала Йену Сибирь, очерчивая огромное пространство — от Уральских гор до Дальнего Востока. Он водил пальцем по городам и рекам, озерам и горам: «А куда поедем мы?» — «В большой город, Новосибирск», — коротко ответила Софи.

Она разрешила взять Йену с собой канарейку, клетку с ней он должен был нести сам.

Софи Лисицкая-Кюпперс с ученицами в доме культуры, Новосибирск, 1949 год (фото из частного архива)
Софи Лисицкая-Кюпперс с ученицами в доме культуры, Новосибирск, 1949 год (фото из частного архива)

<…>

Когда Софи с Йеном, наконец, доехали до Новосибирска, был уже конец октября 1944 года, и стояли лютые морозы. Зима в этом году торопилась начаться.

Софи не собиралась умирать. Ни из-за глубокого снега, по которому она теперь волочила свой скарб, ни из-за сырого подвала в четырехэтажном здании, которое находилось в бедном районе на окраине города. Около этого здания в середине ночи выкинули из автобуса измученных, заросших грязью людей — спецпереселенцев. Теплая ванна и горячий кофе остались в мечтах, которым уже никогда не суждено было осуществиться.

«Давай, Бубка, беги, выбери нам хорошую комнату», — подбадривала Софи Йена, пока сама мучилась с багажом. Но почти все комнаты с обеих сторон длинного коридора были уже заняты. Да и какие это были комнаты? Скорее закутки, отгороженные друг от друга сбитыми досками, не больше десяти квадратных метров. Софи с сыном пробирались вперед вдоль узкой полосы света, проникавшего сюда сквозь маленькие окошки почти под потолком. В тусклом свете виднелось унылое помещение, по углам громоздились горы мусора. Наконец, Йен и Софи нашли комнатушку, в которой поселились вместе с пожилой женщиной, ее дочерью и внучкой. Люди, жившие рядом с ними в первые тяжелые годы ссылки, тоже были немцами. Деревянных нар для всех не хватало. Маленькая печка, топившаяся сырыми дровами, едва прогревала всю комнату. От печки было больше дыму и шуму да сыплющихся искр, чем тепла. Колодец был за домом, и вода в нем насквозь промерзала, поэтому в большом жестяном тазу растапливали снег, который постепенно становился водой. Ее кое-как хватало, чтобы умыться. В этом захолустье ютились около сотни людей, и на всех были только две уборные — по обеим сторонам коридора. Это все, что рассказала Софи про эти первые годы ссылки.